События "русской" Aвстрии - Соотечественники в Австрии

Мстислав Ростропович: “Лучшее, что у меня есть – это руки”

Категория: Соотечественники в Австрии

Мстислав Ростропович не жил в Вене постоянно, но приезжал для выступлений: дирижировал симфоническими оркестрами в венском Концертхаусе, участвовал в мировых оперных премьерах, открывал в австрийской столице музыкальные фестивали. Мстислав Ростропович так часто выступал в Вене, что даже останавливался в своей квартире. Именно там он и дал мне интервью, во время которого мне казалось, что я знаю этого человека очень давно.

 

 

Мама меня держала, как говорится, в своем доме вместо девяти десять месяцев. И доктор, который ее наблюдал, хотел меня изъять из мамы насильственным путем. И даже предпринял кое-какие действия. Это было в Баку в 1927 году. 27 марта я вышел на свет Божий. А доктор, тот не поверил, что я родился живым, и даже пришел к нам домой через несколько месяцев, чтобы удостовериться. Я всю жизнь – такой шуточный скандал своей матери. Я говорил: “Мам, ты меня держала лишний месяц. Неужели за этот месяц не могла мне сделать приличную физиономию?” Мать мне отвечала: “Сын, я в этот месяц была занята твоими руками”. И действительно, руки она мне сделала очень хорошо, с моей точки зрения. Лучшее, что у меня есть – это руки.
В детстве меня звали Славиком, Славочкой. Я не обижаюсь – меня могут звать по-разному. Я только должен знать, что это относится ко мне. Если я буду знать, что меня называют горшком, я буду откликаться обязательно. В принципе, я считаю, что обижаться – это недостаток характера. Меня называли Славиком, но, конечно, были и прозвища. Например, когда я женился, Галя называла меня очень поэтически – Буратино. Я был ужасно худенький, и у меня был очень острый нос. А когда я был студентом Московской консерватории, меня называли подсолнухом. Говорили, оттого, что волосы мои, всегда растрепанные, напоминали подсолнух, и я всегда поворачивал голову к солнцу. Я думаю, что в этом состоянии поворота головы к солнцу – секрет моего счастья.
Иногда бывает так в жизни, что люди ругают какого-то человека, и все со стадным чувством к этому присоединяются. Особенно это было при коммунистическом режиме. Одному человеку с усами кто-то не понравился, значит весь советский народ единым дыханием начинает его проклинать. Так было с Пастернаком, с Ахматовой, с Шостаковичем, с Прокофьевым. Начинали выходить на трибуну, нести всякую ахинею и искренне в нее верили. Конечно, не все. Я не боюсь, что откроют какие-то газеты и скажут: “А вот видите, Ростропович, когда в 48-м году уничтожали Шостаковича, тоже высказал согласие с партией и правительством”. Никогда в жизни! Я уже тогда попал под подозрение коммунистов, потому что я знал, что Прокофьев – это гений, что Шостакович – это гений. Могу сказать, что тогда были люди, которые себя сохранили в таком замечательном моральном облике. Это давалось очень трудно таким, например, людям как Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, которые были коммунистами. Тем, которые небыли коммунистами, тем было легче. Святослав Рихтер был в этом смысле безупречен. Когда 10 февраля 1948 года мы с ним вместе гуляли по улице после постановления ЦК партии против Прокофьева и Шостаковича, он сказал: “Знаете, это ужасно! Прокофьев пишет именно ту музыку, которую они хотят, только они этого не понимают”.
Все кричали, что нужно идти по пути социализма, но никто не понимал, что такое социализм. У нас была такая шутка, довольно острая и довольно опасная: “Социализм – это прославление нашего начальства в доступной для него форме”.
Наверное, солнце меня освещало потому, что я верил в свои “солнца” и никогда их не предавал. С самого раннего юношества, когда я начал понимать музыку, я всегда был их приверженцем. Когда я играю или дирижирую музыку этих людей, они передо мной встают как живые. Их лица и глаза... Для меня это большое переживание.
Я всегда пытался быть около людей, которые намного старше меня. Поэтому получилось так, что, когда я подхожу к семидесяти годам, все мои друзья уже перешли, так сказать, в другую сферу существования. И поэтому сложился такой баланс, что меня там ждут. Я, конечно, не тороплюсь, но не испытываю никакого страха, оттого что стал пожилым, никакого страха перед вечностью.
Меня очень привлекают концерты, которые даешь не для очень просвещенной аудитории, а для людей, ничего общего не имеющих с классической музыкой.
Меня волнует Россия, то, что там сейчас происходит. Считаю, что будет ужасная катастрофа для России, если она, не дай Бог, вернется к тому, от чего ушла. Я думаю, что все демократы должны забыть свои “я” во имя будущего России. Сейчас каждый демократ, который имеет маленькую разницу во мнении с другими демократами, обосабливает себя в отдельную партию. Есть какие-то принципиальные, очень ясные вещи, вокруг которых все демократы должны объединиться. Если этого не произойдет, то это будет катастрофа.
Я объездил весь свет, исключая, может быть, очень маленькие пятна. В Африке, например, остались места, где я еще не бывал. Я туда еще собираюсь поехать.
В России я давал концерты таким образом: я собирал людей, которых называл тремя мушкетерами. Мы садились и ехали Бог знает куда. Последнее такое путешествие перед тем как меня прогнали из России мы сделали в таком составе: блистательный баянист Юрий Казаков (я всегда приглашал его в эти поездки), замечательный чтец Валерий Токарев, певец Алексей Гелева – солист Большого театра. И вот мы вчетвером долетали до Краснея река, а там садились на пароход и, останавливаясь не только в городах, но и в деревнях, давали концерты. Последний концерт мы дали на острове Диксон. Мне такие выступления доставляли огромную радость. Поэтому география моих путешествий очень обширна. Мы забирались очень далеко, например, мне пришлось выступать в маленьком городке Уэлен.
Это последний город в России перед Аляской, самый северо-восточный пункт материка. Давал я концерты в бухте Провидения, в Святом Лаврентии, который даже в советское время так назывался.
Я начал свою карьеру в качестве дирижера симфонической музыки. И первый мой серьезный концерт состоялся в Нижнем Новгороде, в Горьком. (Я очень люблю этот город, он близок моему сердцу.) После нескольких лет работы я попал в Большой театр, где дирижировал оперой Чайковского “Евгений Онегин” и оперой Прокофьева “Война и мир”.
Я вообще очень люблю оперу. Еще, может быть, и потому, что моя жена – оперная певица, знаменитая Галина Вишневская. И мне хотелось быть с ней и переживать одни и те же события. Когда она поет, а я дирижирую, мы оба принадлежим одним переживаниям.
Мы с Галей создали фонд помощи детям России. Это фонд, для которого я зарабатываю деньги и, пользуясь своим авторитетом и знакомствами в мире, прошу этому фонду помогать. В общей сложности фонд помог детским учреждениям более чем на 6 млн. долларов. У меня есть друг, которого я очень ценю, - это Элтон Джон. Мы с ним познакомились, когда нам обоим король Швеции вручал премии. Он оказался удивительно симпатичным человеком, и мы подружились. Он меня попросил участвовать в концерте, организованном для сохранения лесов Амазонки, а сам обещал дать концерт для моего фонда.
Я вот езжу по всему миру, но у меня не было времени заниматься языками, поэтому я говорю только по слуху. По-английски я знаю почти все слова (не полный идиот), но я совершенно не знаю грамматики. Я не взял ни одного урока английского языка, поэтому я ни читать не умею по-английски, ни писать. Когда я говорю, все понимают, о чем я говорю, но никто не понимает времени действия – это было, есть или будет. Вот так и по-немецки. А во французском я совсем слаб. Хотя тоже знаю французские слова, и когда начинаю говорить, стараясь хорошо произносить, люди меня просто “забрасывают” долгими разговорами, в которых я уже не понимаю ни одного слова.
Вот такая у меня жизнь. Мое расписание закрыто на многие годы вперед. Я уже сейчас знаю, что буду делать, где буду жить. Как Толстой всегда добавлял: “ЕБЖ”, что означает – “Если буду жить”. Я этими тремя буквами тоже часто оперирую.


Записала Ирина Мучкина
апрель 1996 г.