События "русской" Aвстрии - Соотечественники в Австрии

Вячеслав Нургалиев: разговор с самим собой

Категория: Соотечественники в Австрии

Что мне никогда не удавалось, оттого что никогда не пробовал, и  к чему у меня собственно никогда не тянуло, потому что не представлялся случай, так это брать интервью. Я не видел в этом поэтического резона, литературного замысла, предчувствовал ущемление формы, жанра и обстоятельств. Не говоря уже о полете пера, игре вымысла и опрометчивых чувств. Но, тем не менее, я согласился. Почему в жизни не попробовать то, к чему нельзя пристраститься. Тем более, что это интервью мне придется брать не у какого-нибудь Барака Обамы, и даже не у прораба Гаврилкина из 7-го сталелитейного цеха на Пролетарке, а у самого себя.

 

То есть, из соображений сохранения экологического равновесия и защиты окружающей среды, стараясь обойтись без церемониальных ужимок и показного пиетета, буду производить опыт не на лягушачьих лапках и кроликах, а на своей собственной биографии.
Итак, вооружившись подтекстом, интригой вопроса, вальяжным кожаным креслом, коктейлем «Манхэттен», кубинской сигарой «Cohiba» и  безжалостной журналистской ухмылкой, пора браться за себя и потрошить свои годы, потрошить свою память, потрошить свою совесть, до мельчайших биографических пятен и улик. Я больше не я, а 2 ипостаси того, в ком я прожил большую половину своей жизни. «Я» в форме оппонента и «ответчика» в лучшем смысле этого слова.



Я.1. Даже эта велеречивая прелюдия многое объясняет в вашем характере, стиле, подчеркивая известный изыск и склонность к рефлексии, намеренной, но не отягощенной. И давно это в вас «намеревалось»?
Я.2. Что вы имеете в виду?
Я.1. Ну, это все. «Полет пера, игра вымысла, крылья фантазии»?
Я.2.Вероятно с того момента, как я сдал на проверку свою первую работу по рисованию в начальной школе. Взгляд учителя недвусмысленно дал понять, что для передачи изображений, расстояний и красок, а тем более чувств, мне следует выбрать иное творческое амплуа. Но это в том случае, если бы мне действительно хотелось создавать новые реальности. А мне хотелось. Можно сказать, было просто невтерпеж. Первые зарисовки с натуры я делал словами, удачно отгадывая  в музыке словосочетаний фонетические особенности природы. Выглядело это наивно, по-детски нелепо, но искренне:

Я подслушал шепот у ресничных хвой,
Я узнал, как пахнет снежной тишиной.
Клочья брызг зеленых,
мачты каравелл
Я у сонных сосен леса подглядел.

Я был очарован, как звучал порой
В перепонках клена ясеня гобой….

…Как проталин лунки будто упыри
Жадно пьют сугробов сочные бугры….

Или:

Выпитый до босых стоп деревьев,
До лохмотьев тающего снега,
В звонком лае солнца-чародея
Выкатил апрель на сонный берег.

В общем, я научился говорить, договаривать за ландшафт, заговаривать зубы метафоре и краскам и, в конечном счете, открывать рот природе. Это понравилось. Нашел время, поймал кураж, волну и свободное настроение. Научился укладывать в ложе рифмы нужные слова. Сначала я искал слова. Потом слова стали находить меня. Так мы и играли. Так и играем по сей день.
Я.1. Но, как я понимаю, это не стало вашим главным занятием жизни. Прожить на „сор“, из которого растут стихи, трудно.
Я.2. Даже подчас труднее, чем жить на «свалке истории».
Я.1. Я серьезно.
Я.2. И я тоже. Конечно, вы правы. Как и все homo sowjetikus в доперестроечные годы я вынужден был искать политическую, идеологическую и финансовую ширму, за которой я мог свободно предаваться своей Музе. Ширму, за которой я мог защитить свою Музу. Рубикон был перейден. Выбор сделан. Я всецело принадлежал ей…

За руку непослушную взяла,
Вплела мне в чуб классические розы,
Созвездьям на съеденье повела
В глухой, дремучий, непорочный воздух.

Немые тайны открывала вслух,
Глаза манила к их сестрицам-звездам,
Как манят одинокую весну
На мировую ассамблею вёсен.

И я вступил туда. Упрямый шаг
Мне не дал оглянуться. Милый призрак
Остался только словом на губах,
Чуть вдохновеньем
и чуть-чуть капризом.

Я повсеместно принадлежал ей и не имел права ни обмануть ее, ни выдать. Для этого вступил в комсомол, окончил с отличием университет культуры, «отвоевал» в Группе Советских войск в Германии, защитил диссертацию в очной аспирантуре и начал работать преподавателем по истории зарубежной книги в вышеназванном заведении. Чтобы только ни в чем не отказывать своей Богине.
Я.1. Расскажите, пожалуйста, подробнее, из каких материалов была изготовлена эта ширма?
Я.2. Она больше напоминала шотландский плед с прорехами, в которые время от времени мне приходилось вставлять свои новые лица. Материалом для пледа при этом служила плотная ткань вновь, без особых усилий,  приобретаемых амплуа и профессий. Центральный рисунок ширмы был монотонен, схематичен,  тяжеловат на вкус. Доцент, филолог, переводчик, актер, путешественник, перегонщик машин. Иногда все вместе и одновременно. Отчитав лекцию в Штутгарте, переведя попутно пару статей для местной Академии печати и отыграв роль в поэтическом моноспектакле в Леондинге, я покупал в каком-нибудь недорогом автохофе иностранное конкурентоспособное авто и, не имея даже потенциальных клиентов, отправлялся продавать его в Москву, попутно там же отчитывая курс лекций. Авто продавалось, лекции отчитывались, путешествие продолжалось.
В силу специфических условий перегона машин через Польшу в конце 90-х эти, с позволения сказать, путешествия продолжались иногда дольше обычного. Тогда по нескольку дней и ночей подряд приходилось прозябать перед пограничным шлагбаумом, отбиваясь от навязчивых просителей, ментов разного калибра и бандитов разного посола всякого рода многообещающими отговорками, монтировками и «малявами». На бандитском языке так назывались разрешения на дальнейшее перемещение по трассе, подписанные самим атаманом банды. Текст «малявы» был неприхотлив и предельно лаконичен. Что называется, без юридических претензий. «Вопрос с проездом решен. Внимание уделено». Дальше шла подпись «бригадира». Например, «бригада Сохатого». В зависимости от класса перегоняемого автомобиля тогда это «внимание» стоило от 50 до 100 немецких марок.
После прохождения границы по «серьгам» получали все «братья» дорожно-постовой службы Белоруссии и России. На машины с красной перегонной окантовкой они реагировали особенно пристрастно в расчете на «Holsten» с «Tuborg»ом  и прочими «пряниками» в иностранной упаковке. Но это были мелочи. Вообще, следует сказать, что в перегоне главным для меня было не материальное, – я не пытался выжать предельных сумм с подержанных транспортных средств, – а идеальное, вернее авантюрное, –  километры я отдавал в рост ощущению свободы, путешествия и игры. Игры случая с обстоятельствами.
Я.1. Был ли этот риск оправдан?
Я.2. Материально нет. Стилистически – безусловно. Острота ощущений подстегивала воображение. Сюжеты выстраивались очередью перед белым полотном моей записной книжки.
Я.1. Но это центральный рисунок… пледа. А что находилось по краям?
Я.2. Края ширмы распадались хаотичной цветистой бахромой. Я был рокером, играл случайный панк-рок и ностальгический андерграунд, читал неформальные стихи в рок-кабаре «Кардиограмма» у Алексея Дидурова, снимался в нескольких беглых эпизодах на Мосфильме, вместе с Лешей Понизовским выступал с авторской программой в поэтическом театре-однодневке «Пятое колесо», в Гималаях снимал документальное кино про представителей Бон По – людей, так похожих на растущие из самого неба самые большие и бесконечные горы.
Я.1. Это нашло какое-то отражение в вашем творчестве?
Я.2. Года два назад была опубликована моя книга «Hymalaja Dancing“, в которой я попытался рассказать о подслушанном сердцебиении солнца Непала. Для того чтобы не испортить представление о сказке языком мемуариста, для отражения, так сказать, хроникальной перспективы мне пришлось взять на вооружение идеалы ритмической прозы. Получился своеобразный литературный стиль, фонографический регтайм, подчеркивающий трагическую неоднозначность и феерическую непредсказуемость Великих Гор.
Я.1. Было ли у этой экспедиции продолжение?
Я.2. Да, но уже без меня. Своим очередным возвращением в Непал я боялся бросить исследовательскую тень на свет однажды рожденной во мне метафоры, на сказку, тот хрустальный шар, который стал во мне эпицентром покоя.
Я.1. Закончился ли на этом поиск стилей и форм?
Я.2. Нет. Сменился вектор. Стили и формы продолжали искать меня. И находили в новых жанрах. Как, например, в театре. Я придумывал роли. Я придумывал обстоятельства, в которых эти роли могли бы быть сыграны. Если их не удавалось сыграть на сцене, приходилось отыгрываться на жизни. Так и играл, на грани надувательства и иронии.

«Кронштадт сменить на порт Карачи
Мне, в общем, тоже по плечу, –
Мне просто нравится дурачить
И я дурачу, как хочу».

Только этого было мало. И это «дураченье» вскоре перестало удовлетворять завышенным внутренним требованиям. От меня ускользала масштабность. Чтобы ее дополнить, я начал пробовать себя в режиссуре. Открыл великую тайну театра. Стал шить для собственного вымысла красивые одежды, заселять его мимикой, пафосом, слезами, масками и палитрой германской речи. Последний спектакль, кстати, был поставлен мной на венском диалекте, в замысловатых особенностях которого мне приходилось разбираться в ходе самих репетиций.
Больше всего в театральном жанре меня волновало то, как доморощенная, и не вполне устойчивая идея, едва рожденная в ночном переполохе мыслей, обрастала плотью игры актеров, мизансцен, декорациями, светом, музыкой, пока не становилась огромной человеческой реальностью, прожитой и пережитой за 100 или 120 минут на сцене. Законченное состояние игры. Не кино, сфабрикованное из миллиона дублей, а одноразовое действие. В котором все как в жизни: без притворства, без повторов и, самое главное, без права на повтор. Цельность. Таинство. Волшебство преходящего мгновения. Где, как не в театре, можно лучше понять и оценить уникальность этого исчезающего мгновения. Я научился строить замки из песка, зная, что через пару часов их песчинки унесет ветер времени. Тут бы и впрямь пролить тяжелую слезу и прочитать некролог недвижимости. Только уныние оказывалось слабее, чем вера в силу зрительского обаяния. Именно в сердцах зрителей, в их воображении эти замки сохраняли себя от архитектурного коллапса.
Я.1. Можно ли этому научиться и можно ли этому научить?
Я.2. Театральные школы и курсы вряд ли способны любого довести до уровня де Ниро. Они могут только подрихтовать имеющийся талант и сценические способности. Не более. Не считая двухгодичных курсов актерского мастерства в Штутгарте, у меня тоже нет полноценного театрального образования. Но, я считаю, это только к лучшему. Я не забивал свою драматическую память классическими клише высокомерных грандов. В костюмерной своей собственной души я находил нужный реквизит и настроение. Свобода, открытие себя через роль как личность, как человека могут быть достигнуты только на основании своего личного театрального опыта. И тех ролей, которые мы проигрываем, вживаясь в них, живя ими. Каждая роль – словно рубашка луковицы. Чем больше у луковицы этих одежек, тем ярче, сочнее и выше однажды устремляется к небу ее зеленый стебель. Который необходим для всех и каждого, несмотря на то, что не каждый при  этом удостоится Оскара. Чтобы доказать эту теорию на практике, при вальдорфовской школе  Линца мной были организованы курсы импровизации и актерского мастерства, где участники путем этюдов, игр и изучения актерских техник выбираются из собственной душевной лени и окаменелости. Вот такой логический парадокс. Театральные школы не слепят из тебя де Ниро, но обучаться импровизации и актерскому мастерству необходимо.
Я.1. Какой язык вы предпочитаете для театральных этюдов?
Я.2. Тот язык, который будет понятен участникам курса.
Я.1. А для вашей Музы? Пробовали ли вы сочинять на том же немецком языке?
Я.2. На немецком я не пишу. Мне с лихвой хватает родной речи, чтобы открыть даже для тех же немцев свои небеса. Кроме того, я придерживаюсь того старомодного мнения, согласно которому лучше хорошо писать на одном языке, чем плохо на двух. Творчество на немецком считаю для себя бесперспективным. При всей своей лингвистической симпатии к нему, он кажется мне тяжеловесным,  подчеркнуто аналитическим, чрезвычайно логичным и совершенно лишенным пластичности. На нем хорошо писать научные трактаты и делать соответствующие административные распоряжения (Nicht berühren; Falsch geparkte Autos werden kostenpflichtig abgeschleppt usw). Может быть, конечно, дело тут в письме, может быть, исключительно в фонетике. Эту тему я несколько лет назад пытался отразить в стихотворении. Вот что из этого получилось:

Каких изгибов ни сули костям,
Какой ни облекай их кожей нежной,
В германской речи есть один изъян –
Ей не идут латинские одежды.

Углы костей в них поднимают бунт,
Чтоб не было ключицам слишком узко,
Чтоб рубище рогожевое рун
Сменило тесный атласный маюскул.

Я.1. Странно, что при таком богатом творческом диапазоне вы эмигрировали из России 12 лет назад.
Я.2. Я не эмигрировал, а просто расширил себя в пространстве, в  пространстве своих замыслов. После Непала жить в одной Москве мне стало тесно, и только Западная Европа могла на тот момент утолить мой голод по романтике безысходности. Тем более, что я очень люблю смотреть на закат, пусть это будет даже закат Европы.
К тому же европейский рынок – это лучший критерий твоей человеческой пригодности. Легко, пользуясь связями, кумовством, дипломами, «малявами» и деньгами, устроить свою биографию в стране твоего происхождения. Но для того чтобы понять, чего действительно стоит твой человеческий потенциал, необходимо оказаться в ином, лучше иноязычном пространстве. Там, где ты один на один с судьбой, без подсказок и помилований, доказываешь, и в первую очередь самому себе, что в этой жизни твой дар не зависит от места прописки, величины оклада и речевого кода, а достоин признания в стране с иным фактором человечности и иным менталитетом.
Кроме того, в моем случае, это уж никак не тянет на эмиграцию. В России я провожу почти пять месяцев в году, отчитывая осенью и весной блоки лекций по германистике на факультете иностранных языков психолого-педагогического университета. Вот так и получается, что живу в трех странах (Россия, Германия, Австрия), прописан в трех городах (сам поражаюсь такому официальному демаршу), состою из десятков обращений и имен, настоян на сотнях ролей, работаю в трех местах,  происхожу от двух рас и двух языков, ни один из которых не относится к группе флективных и не является родным, в России преподаю немецкий, в Австрии – русский, запутался в числительных и живу одним большим правом на свободу.
Я.1. И вас не утомляет эта одновременная жизнь в различных географических, политических, культурных и языковых полюсах? Ведь запросто потеряться во всех этих меридианах, запутаться в часовых поясах, зачерстветь от всех этих постоянных интервенций чужого менталитета, лишиться дара речи от смены языкового окружения.
Я.2. Да, согласен, потеряться не трудно. От десятков перелетов нередко возникает ощущение того, что живешь на небе, в аэробусе Ники Лауды, иногда посещая разноязычные страны. А на небе язык не нужен. Ну, разве если уши заложит. Чтобы слюну проглотить. Во всех этих перелетах и переездах много метафизического и комичного. Подчас просыпаясь утром, я не всегда понимаю, в какой из стран я нахожусь. Доходит до смешного. Встречаясь поутру с соседями по Хопфенгассе, заговариваю с ними по-русски, и их ответы, что удивительно, слышу тоже на чистом московском. Иногда граница пространственного восприятия стирается полностью и тогда кажется, что Линц – это один из московских микрорайонов, а ты просто зашел в соседний дом на чашку чая и видишь тот же самый двор, но только из другой перспективы. А всего-то каких-то две с небольшим тысячи километров.
Уж теперь-то я точно понимаю бедолагу из Ульма, решившего, что все зависит от относительности категорий, в данном случае, относительности представлений об этих категориях. Так же запросто, наверное, можно блуждать и по хронологическим таблицам, не опасаясь быть застигнутым внезапной Бастилией или преднамеренным Шпандау.
Самолеты в этой игре пространства, или вернее отсутствия пространства, заменили мне стёрки-ластики. Они уверенно и основательно стирают все следы покинутых расстояний и создают ощущение равномерно (под звук турбины) растянутого пейзажного фона. Иногда там встречаются и крайне интересные звуки и голоса.
Как бы то ни было, режим последних лет поселил меня в новом пространственном измерении, где расстояний нет, а все люди говорят на одном и том же языке. Может быть, это и есть решение проблемы речевого рабства, куда было брошено человечество во времена Вавилонского столпотворения, тот самый долгожданный выход из тюрьмы Вавилонской башни. Может  быть своим перемещением по планете и прорывом меридианных сеток мы создаем новое пространственное поле, где отсутствие законов физического мира создает предпосылки для одно- или даже безъязыкового общения. Тут явно напрашивается философский закон, согласно которому, скорость и частота нашего покорения километров умножается на разнообразие прожитых микро- и макрокультур, и в результате получается выход в другой, метафизический мир со всеми вытекающими отсюда духовными и интеллектуальными последствиями.
Главное, быть в постоянном движении. Думаю, вам тоже нередко приходится ощущать подобные пространственные пертурбации. Ведь человек – существо неугомонное, и он будет крутиться, пока земля будет вертеться.
Я.1. Вероятно, все зависит от того, насколько кому хватает пространства.
Я.2 . Да, но только при условии, что это пространство человек создает себе сам. Ведь каждый из нас – это отдельное космическое искомое, целая планета со своими материками, ландшафтами, океанами, ручьями и вулканами. Именно на этой планете и находится рай, который в постоянном ожидании хозяина планеты. А хозяин, запуганный орбитальным непостоянством чужих гравитаций, забывает о нем и отказывается туда возвращаться даже на мгновение.
Я.1. Что же необходимо сделать, чтобы он перестал жить в страхе?
Я.2. Нужно обратиться к себе. В период трепетного «отороченного отрочеством» максимализма я жил в хронических и тревожных приступах толстовского героизма. Мне хотелось изменить весь мир, «обнять его», проводить каждого в сторону светлого будущего, о котором я толком ничего не знал. Это будущее было сложено на головешках утопических романов и походило на кулисы скандинавских сказок. Получалась сага, в которой я должен был играть роль слепого поводыря слепых. Я взывал к совести, проповедовал диалектику в каждом отдельном взятом индивидууме и рассчитывал на изменения. Я просил: «Господи, помоги измениться всем людям!»
Однако повзрослев, я понял, что рассчитывать на мировое потепление душ бессмысленно и решил ограничиться кругом близких знакомых, друзей и родственников. Я смотрел немигающим взглядом в глаза Создателю и умоляюще просил: «Господи, помоги встать им на путь истины, а измениться помогу им я сам!». Но то ли взгляд был не таким немигающим, то ли просил я не так умоляюще, только ни родственники, ни друзья меняться не стали. Отказавшись от моей помощи, они продолжали жить каждый на свой лад, каждый на своей планете, каждый в окружении своего страха, так и не научившись предчувствовать свой собственный рай.
Я.1. И как же звучит молитва сегодня?
Я.2. После двух неудачных попыток посильной реабилитации человечества в широком и узком смыслах, во мне самом поселилось ощущение обреченности и страха. Ведь если миру нельзя помочь, ни словом, ни делом, ни помышлением, – значит, мир навсегда останется больным, тугоухим, подслеповатым, патологически бессердечным. Чтобы избавиться от удушающего пессимизма, я решил, наконец, обратиться к самому себе. Я воззвал: «Господи, помоги изменить мне самого себя!» С тех пор я последовательно расчищаю в себе завалы рухнувших слов и обещаний, стараюсь следовать санитарным нормам при возникновении межкультурных коммуникаций, оставаться толерантным к своему имиджу в галактическом пространстве и быть постоянным в своих поисках своего рая.
Я.1. И мне хочется пожелать нам совместного успеха на пути обретения внутреннего покоя и единства. Я в смысле отсутствия двойственности и раздвоения личности. Чтобы мне лично не задаваться риторическим позерством, спрашивая вас: « Кто же вы, доктор Нургалиев?».
Я.2. И даже несмотря на то, что мне льстит быть одной из половин…
Я.1. В данном случае, судя по нумерации сегодня второй… (лукаво подмигивая)
Я.2. Пусть даже второй половиной нашего общего «Я», тем не менее, я отвечу вам со всей подкупающей искренностью. Кто я? Отрывок бесконечности; звено в контексте воспроизводства; очевидец фактов, не перешедших в разряд событий; пристенок, в который окружающий мир бросает пазлы фрагментов планеты; биологический механизм, перерабатывающий воздух в газ, а доходы – в отходы с целью регенерации основных рецепторных функций, предназначенных для отражения объективной реальности; потерянный обломок Вселенной, пилигрим в монастырь воскрешенного слова; бродяга, идущий навстречу отсутствию цели; исторический факт, заблудившийся в биографиях своих современников; космическое недоразумение; зеркало закатывающегося мира, набор не вполне здоровых органов в загорелом кожаном мешке; слишком переменная величина в уравнении семьи; раб Божий; тварь дрожащая; топор Раскольникова; реплика глухонемого; одна музыкальная фраза; тень собственной мысли; рифма, не нашедшая созвучия; колокол глагола?
Я.1. С таким багажом и «на свободе»? А если менее пространно…
Я.2. Менее пространно – это, значит, как я понимаю, без вспомогательной помощи вопросительного знака. Выражаясь менее пространно, можно предположить, что я – тот, кто стоит в карауле поэтического образа и в ком продолжает жить слово. Которое я люблю и для которого, – пусть это прозвучит подчеркнуто вычурно, пускай бесцеремонно, пусть даже с некоей залихватской рисовкой в стиле раннего Северянина и  налетом набожности в духе апологий раннехристианского подвижничества, – я буду жить дальше.
Я.1. Не боитесь отпускать тайны своего «Я», вернее столько тайн за одно мгновение сразу и на свободу?
Я.2. Что может быть прекраснее освобождения тайны из заключения собственной биографии. И тебе становится легче, и тайне, оттого что она прикасается к свободе, свободе человеческого, читай, читательского восприятия. Ведь люди больше всего на свете любят исследовать тайны чужие, чтобы на время забыть о своих. Да, собственно, к этому обязывает и тот самый  жанр интервью, который мы с вами избрали в качестве формы для данного повествования.
Я.1. Я благодарен вам за ваш взгляд со стороны на меня самого и за проведенное, и  да простит госпожа Мучкина, за столь затянувшееся интервью.
Я.2.  А вам же, мой милый альтер, мой милый эго, огромное мерси за ваши зеркальной чистоты  вопросы и за ваше зазеркальное взаимопонимание нас обоих в столь новых для нас формах зарубежной журналистики.

Вячеслав Нургалиев
сентябрь, 2009 г.